Старик неохотно уступает ей.

С т а р и к. Я посмотреть хотел, мне так нравится смотреть на воду.

С т а р у ш к а. И как ты только можешь на нее смотреть, душенька? У меня сразу голова кружится. Ох! Этот дом, остров, никак не могу привыкнуть. Кругом вода... под окнами вода и до самого горизонта...

Старушка тянет старика к стульям на авансцене; старик, словно это само собой разумеется,

садится на колени к старушке.

С т а р и к. Шесть часов, а уже темно. Вот раньше, помнишь, всегда было светло, в девять — светло, в десять — светло, в полночь тоже светло.

С т а р у ш к а. Память у тебя как стекло. Так ведь оно и было.

С т а р и к. Было, да сплыло.

С т а р у ш к а. А почему, как ты думаешь?

С т а р и к. Откуда мне знать, Семирамидочка... Видно, чем глубже вдаль, тем дальше вглубь... А все земля виновата, крутится, вертится, вертится, крутится...

С т а р у ш к а. Крутится, детка, вертится... (Помолчав.) Ох! Ты — великий ученый. У тебя такие способности, душенька. Ты мог быть и главным президентом, и главным королем, и главным маршалом, и даже главврачом, будь у тебя хоть немного честолюбия...

С т а р и к. А зачем? Прожить жизнь лучше, чем мы с тобой прожили, все равно нельзя. А на общественной лестнице и мы с тобой не на последней ступеньке, как-никак я маршал лестничных маршей — привратник дома.

С т а р у ш к а (гладит старика по голове). Деточка моя, умница моя...

С т а р и к. Тоска.

С т а р у ш к а. А когда на воду смотрел, не тосковал... Знаешь, а давай поиграем, как в прошлый раз, вот и развеселимся.

С т а р и к. Давай, только, чур, теперь твоя очередь играть.

С т а р у ш к а. Нет, твоя.

С т а р и к. Твоя!

С т а р у ш к а. Твоя очередь, говорю.

С т а р и к. Твоя, твоя...