Лаки появился снова. И вдруг внезапно, оглядывая пространство, отделявшее его от высокой живой изгороди с южной стороны сада, я ощутил тревогу, причину которой сам сначала не мог определить. Вокруг Лаки начали собираться гости, окружая его, как металлические опилки, притягиваемые магнитом; и только одна особа не поддавалась общему порыву, обходя толпу по краю, и это было странно – ведь не может у четырнадцатилетней девчонки быть преступных намерений. Однако в ее взгляде – а я то и дело натыкался на него среди множества голов – было то, что я искал: опасное напряжение; кроме того, она рылась в своей сумочке, что-то из нее вынимала – что именно, я не видел, какой-то предмет. Я стал проталкиваться между гостями, ничего не говоря в микрофон, спрятанный за отворотом пиджака – ведь я скорее всего ошибался, – но она вела себя действительно странно. Нас разделяло еще метров десять, может, восемь, толпа становилась все плотнее, я повторял: извините, мои коллеги куда-то пропали – в такой момент! Никого нет, один я, и я решил преградить ей дорогу к Стэну Лаки, просто с ней заговорить, нельзя же без конкретного повода броситься на ребенка, это еще ребенок, повторял я про себя, но именно поэтому никто не проверил ее сумочку, не пригляделся внимательно, она слишком молода и слишком красива. Лаки был слева от меня, она вдруг высунулась из-за высокой старухи справа, и я инстинктивно достал нож (в этой тесноте пистолет был бесполезен), повернулся к девочке всем телом, люди подтолкнули нас друг к другу, импульсивное движение – и обнаженное лезвие ножа в моей руке коснулось ее шеи… и в тот же момент я почувствовал сквозь рубашку, как острие ее ножа уперлось мне в грудь. Обучена, подумал я, точно знает, где сердце.