Она говорит приглушенным, безнадежным голосом, прикрывая трубку бледной рукой, точно заслоняет от ветра крошечный огарок свечи. Она звонит любовнику, думает Мартин, стоя у соседнего телефона. Их увидели вдвоем и сказали кому-то, кто не должен об этом знать. А у нее муж и ребенок, может быть, двое, но один-то наверняка. И теперь она боится. Она скрывает свою тайну изо всех сил, заслоняет трубку рукой и говорит ничего не значащие слова – вдруг кто-нибудь подслушивает. Но резкие тени на ее лице, и то, как она судорожно сжимает трубку, и взгляд, который она бросила на меня, когда я дернул дверь… Впрочем, может статься, муж ничего не замечает…

Но вот в трубке что-то клокочет, и в октябрьскую непогоду, точно луч света, проникает голос Ханны:

– Я слушаю! Это ты, Мартин? Ну как?

Голос Ханны! Мартин так ждал его, и все-таки точно животворная струя влилась вдруг в недра всего сущего.

– Мартин, ну как?

Секунду он переводит дыхание.

– Прекрасно, черт возьми! Все сошло блестяще. Я даже не ждал такого, Ханна!

– Мартин, неужели?…

– Ну да, ее приняли!

– Мартин, поздравляю! Иди же домой! Скорее!

Да! Вот наконец прозвучали слова, которых Ханна ждала пять лет, и голос ее встрепенулся, полетел навстречу им. Ей не хватало именно этих слов, чтобы расцвести от счастья, как березке под лаской ветра и солнечных лучей.

– Мартин, скорее! Где ты сейчас? Садись на трамвай. Мы устроим праздник. Купи… Ах, я забыла, ты ведь уже уплатил за квартиру?

– Да!

– Жалко, а то мы купили бы…

– Мне дали аванс! Две сотни крон аванса!

– Мартин, толстый дуралей, не может быть! Ну приезжай же скорей! Купи бутылку… Нет, я сама спущусь. Который час? Ох, ведь сегодня субботний вечер…

В ушах Мартина щебечут летние пташки: это прежний голос Ханны, голос, пробудившийся от долгой спячки, теперь он снова расправил крылья. Мартин облегченно смеется, слыша, как она воркует, перескакивая с одного на другое. Так он смеялся пять лет назад в ответ на каждое ее слово, на каждую ее выдумку. Ханна пойдет в лавку? Забавно!