Хозяйка, уже улыбающаяся и напудренная так густо и розово, что почерневшие корни волос на висках тоже стали розовыми, встретила их на веранде, где вспыхивали на стенах солнечные зайчики и остро пахло мясом из кухни, в глубине которой ожесточенно колдовал над булькающими кастрюлями и шипящими сковородами повар, немолодой поляк, молчаливый, с начесанным чубом черных волос, бывший когда-то, судя по всему, вовсе не поваром, а, может быть, оперным певцом или даже художником.

— Я извиняюсь, — нерешительно пробормотал невропатолог и поморгал своими слабыми глазами, — но тут только что Сусанночка… Можем ли мы чем-то…

— No way! — блеснув на него улыбкой, отрезала хозяйка. — She was crying, because her baby is sick in Kiev. She should go back and stay there.

Невропатолог не все понял из ее слов, но то, что у плачущей синеглазой Сусанны есть в Киеве ребенок, он разобрал и тут же передал это своей жене, а она, в ужасе прижав к щекам продолговатые ладони, сообщила новость всем остальным. Маленькое седоголовое общество загудело, как улей, который мимоходом потревожили палкой.

— Вот непонятно, кто же все-таки отец и почему она вынуждена была приехать сюда на заработки… или она хотела здесь остаться, а потом перетащить ребенка… Но, конечно, раз ребенок нездоров, конечно, раз она мать, она должна волноваться, вот и я, помню, когда мой болел, я тоже… Вы, Николас, должны поговорить с хозяйкой, кроме вас некому…

У Николаса — крошечного человека со скошенным животом — английский был не только хорошим, но просто даже родным языком, а русский, напротив, — языком выученным, потому что, когда его, двенадцатилетнего, обезумевшие от пропаганды американские родители привезли в Россию, Николас не знал ни одного русского слова.