— Моя. Еще недавно здесь жил один господин из Парижа, русский эмигрант. Хороший был, чувствительный человек.

— А почему был?

— Потому что он пропал. Продал мне свое предприятие и пропал.

— Куда же он делся?

— Я думаю, утонул.

— Позвольте, как это утонул?

— Он последнее время странный был, задумчивый, бессловесный, как монумент. А чуть выпьет, все про самоубийство говорит. Говорит: «Хорошо бы выйти в открытое море на надувном матраце и дрейфовать, пока какая-нибудь акула не откусит тебе башку».

— А больше он ничего такого не говорил?

Вася призадумался и сказал:

— Еще он собирался купить себе гроб из листового золота, а что останется — перевести футбольному клубу «Локомотив». Я думаю, старик умом тронулся от жары…

Незадолго до наступления темноты, которая в тропиках обрушивается мгновенно, как электричество вырубается, когда на подстанции случается неполадка, Карл с Вероникой встретились в ресторанчике на Риверсайд, где по столикам горели свечи в виде надкушенного яблока и подавали европейскую, человеческую еду. Только они выпили по двойной порции виски, как воздух за окнами вдруг погас и на улице вспыхнули нестерпимо яркие фонари.

Вероника сказала, задув свечу:

— Фабрика продана, кто новый хозяин, понять нельзя.

— Да знаю я этого хозяина, — сказал Карл, — русский охламон, по всей видимости, из братвы.

— Счета ликвидированы, — продолжала Вероника, — нашего Бегемота не видели на фабрике с прошлого декабря. Но вот что интересно: из Центра сообщают, что Почтальон встречался с ним в условленном месте на Очард-роуд дня три, что ли, тому назад.

— Какие-то детали будут?

— Детали есть. Бегемот передал Почтальону очередную посылку для конторы и все что-то спрашивал про Гоа (это запад Индостана), а чего спрашивал, не понять.