Однако меня волновало другое. С Тайдзаном творилось что-то неладное. Он постепенно начал сдавать. Это почувствовал не только я, но и его жена. Почувствовала и боялась, чтобы он не заметил ее тревоги. Тайдзан, наверно, и сам понимал свое состояние. На их дом, еще недавно такой счастливый, легла мрачная тень.

Я пытался избавиться от дурного предчувствия, но ничего не мог поделать. Смерть сначала наложила лапу на Накада, потом на Токиэ. Ограничится ли она двумя жертвами? Не является ли для нее Тайдзан самой желанной жертвой?

Мне очень хотелось убедить себя, что все это вздор, больное воображение. Ведь я не верю ни в каких богов – ни в бога смерти, ни в прочих. Почему же теперь я вбил себе в голову, что бог счастья отвернулся от Тайдзана? В другие времена я бы посмеялся над самим собой, но сейчас мне было совсем несмешно. Скажу только одно: над домом Тайдзана, некогда таким безоблачным, нависла черная туча.

И у Тайдзана, и у его жены лица были хмурые. Порой оба они бодрились, но мне казалось, что они делают страшное усилие, пытаясь не выставлять своих чувств напоказ. Иногда, когда я бывал у них, мне вдруг начинало чудиться нечто совсем уж несуразное – я слышал тихий, едва слышный смех бога смерти.

Однако на людях Тайдзан держался хорошо. Да это и понятно – ведь он был Тайдзан. Многие считали, будто он окончательно пришел в себя и даже окреп.

– Ну как, – спросил я его однажды, – сочинили текст для обелиска?

– Нет еще. Не стоит торопиться… Я ведь пока не собираюсь умирать.

И он рассмеялся своим тайдзановским смехом, в котором, однако, чувствовалась некоторая нарочитость.

После этого у меня появилась уверенность, что Тайдзан вопреки всему остался прежним Тайдзаном. Он не сдастся. Придет в себя, выздоровеет.

Да, бодрость к нему вернулась. Во всяком случае – внешне. Он снова стал усиленно работать, брать заказы. Но текст, который должен был стать кульминацией его творчества, никак не получался.