до кагана ли: вот гнедая жеребёнка принесла; молоко в бурдюке скисло, да как-то не так, створожилось, а той ночью волки выли с заката, не погрызли бы лошадей. И получается, что живут каган и пастух – каждый сам по себе. Оно и хорошо. Но каждый год случалось чудное. Во второе безлуние после равностояния дня и ночи на весенней траве Саат вставал с зарёй утренней, да как бы не просыпался, а спящий вставал. Брал посох кизиловый, шёл в туман к Итилю-городу.

Если бы видеть мог, то знал бы, что не один. Со всей степи люди в бешметах рваных идут, качаются. Глаза открыты, а смотрят сон. Друг на дружку наталкиваются, падают, кого и потопчут. И всё прут, прут, ровно муравьишки через протоку.

Потому что раз в году всей Хазарии уложено голосить за кагана да испирать Большой курултай.

Вот волочится Саат, и голова его делится на бортии. Потому что только бортии ноне испираются в Большой курултай.

И чувствует Саат, что три десятины его головы, от правого уха до макушки, за Единую Хазарию, эта бортия самая большая, и сам каган в ней или около. И чувствует Саат, что две десятины его головы, макушка и ползатылка, за Справедливую Хазарию, которая новая, и тоже с каганом, но с другой стороны. А десятина его головы, у левого уха, за Первобытнообщинную бортию Хазарии. Старая эта бортия, от пращуров осталась. А полдесятинки головы, за ухом, почесать только, за Разбойничье-попевунческую бортию Хазарии. Толку с этой бортии, как с гнилой соломы, да вожаком у неё Соловей-разбойник, больно забавен! Остальная же голова дома осталась. Не пошла голосить, испирать не стала. Да и ладно, пол-уха придёт, и того хватит Большому курултаю.

А по улицам шаманы медведя водят. Медведь колокольцем звенит, танцует. Единая Хазария всех побеждает. А и какая другая победит – всё одни мурлы в курултае. И на хазар-то не похожи: чёрные, кучерявенькие, а глаза круглые. В банях говорят: мурлам и каган не указ, и шайтан не брат. Хотя шайтан, верно, им родной папа. Да мало ли в банях сплетен.