Ювелир, пробившись сквозь поток упреков, спросил:

– Ну так что же мне делать?

Это, собственно, не был вопрос – он вовсе не ждал советов и указаний, – скорее просто восклицание, что-то вроде междометия. Но в ответ раздалось:

– Обхитри его как-нибудь, припугни, одурачь, к терьяку приучи – ну я не знаю что! Найди на него управу.

Жена замолчала, и ювелир испугался еще больше. Зловещая тишина казалась гораздо тягостнее привычных шумных нападок. Он снова прошелся щипчиками по ногтям: стричь там было уже нечего, он просто тянул время, притворялся занятым.

– Во что превратился дом?! – завопила жена. Немного погодя служанка подошла к хозяйке с чайным

подносом и сразу увидала, что та не в себе: она как будто впала в глубокую задумчивость. Но служанка не видела – ведь этого никому не дано видеть, – что в ту минуту решается ее судьба. Жена ювелира с отсутствующим видом, рассеянно протянула руку, взяла стакан, положила в рот кусочек сахара, пригубила горячий чай и вдруг вздрогнула и застыла. Глаза ее блеснули, по лицу расплылась улыбка, она слегка покачала головой, хитро и уверенно глянула на мужа и проговорила:

– Пригласи его. Пригласи, пусть придет сюда.

18

Крестьянин, обхватив рукой блестящую горячую трубу, любовался пламенем, метавшимся за круглым стеклянным окошечком. Он привык сидеть прямо на земле, а настоящей печки никогда в глаза не видел.

– A y нас в домах корси

ему с подчеркнутой мягкостью:

– Да ведь корси нынче вышло из моды…

– В наших краях бывает очень холодно, – объявил крестьянин, будто гордясь этим обстоятельством.

– Когда деньги есть, холод нипочем, – вступил в беседу ювелир. – Печку купишь – и все.

Крестьянин в замешательстве, которое выдавало в нем деревенского бедняка, пробормотал: