— Мы уже почти пришли, — сказала я и надела на него кепочку, соскочившую, когда его ударило веткой. Кепочку я надела, как он любит — задом наперед, — но все равно не угодила, поскольку сын тут же снял ее и, вздохнув, надел заново.

— О'кей, — сосредоточенно сказал он. — Ну что, пошли дальше?

Мы подошли к сплошной стене можжевельника и терновника. Тут кажется, что находишься в десятках километров от моря, в плену густого леса. И тем не менее от берега и моря тебя отделяет лишь эта темная, без малейших просветов стена. Ты чувствуешь запах соли, слышишь плеск волн и ветер, хотя и пребываешь в мире полного безветрия.

Раньше сквозь эту стену можно было пробраться у левого края ущелья. Оказалось, что проход есть и сейчас. Прижавшись к самой горе, мы отодвинули хвойные ветки и выскользнули на ослепляющий свет.

Мальчики помчались через маленький пляж, и ракушки захрустели у них под ногами. Вода была совершенно прозрачной. Песчаное дно просвечивало белыми островками между скоплениями мидий. В детстве я часто ходила сюда с детьми Гаттманов собирать крупные, упитанные голубые мидии, которые мы потом, наполнив морской водой металлический котелок, варили на костре прямо на берегу.

Юнатану не терпелось забросить удочку, и я показала ему огромную каменную глыбу кубической формы у дальнего конца пляжа, — там было самое глубокое место.

Дно здесь необычное. От берега веером расходится отмель. За ее пределами дно резко уходит под уклон: только что вода была тебе по колено, а сделаешь шаг — и уже по грудь.