– Помню только, что из-за нее я делалась несчастной. Вот такой она мне запомнилась. И все же опечалилась, когда обо всем узнала.

Быть может, и не одна лишь тишина гнала мою дочь обратно в Лондон. Хотя о смерти Кэйко мы особенно не распространялись, эта тема всегда была с нами и носилась в воздухе, стоило нам разговориться.

Кэйко, в отличие от Ники, была чистокровной японкой, и не одна газета поспешила за это ухватиться. Англичанам дорога мысль о том, будто нашей нации присущ инстинкт самоубийства и потому вдаваться в объяснения незачем; в газетах сообщалось только, что она была японкой и повесилась у себя в комнате.

В тот же вечер, когда я стояла у окон, вглядываясь в темноту, за спиной у меня послышался голос Ники:

– Мама, о чем ты сейчас думаешь?

Она сидела поперек кушетки, держа на коленях книгу в бумажной обложке.

– Я думала об одной давней знакомой. О женщине, которую когда-то знала.

– О женщине, которую знала, когда ты… До твоего приезда в Англию?

– Я знала ее, когда жила в Нагасаки, если ты это имеешь в виду. – Ники не отводила от меня взгляда, и я добавила: – Много лет назад. Задолго до того, как встретила твоего отца.

Ники мой ответ, кажется, удовлетворил – и, пробормотав что-то про себя, она вновь взялась за книгу. Ники во многих отношениях была любящим ребенком. Приехала она не просто для того, чтобы взглянуть, как я восприняла известие о смерти Кэйко; нет, ею двигало желание исполнить некую миссию. В последние годы она принялась восторгаться многим из моего прошлого и явилась с намерением внушить мне, что все остается по-старому и мне не надо сожалеть о принятых некогда решениях. Короче говоря, убедить меня, что ответственности за смерть Кэйко на мне нет.

Мне не очень хочется сейчас много говорить о Кэйко, утешение это для меня слабое. Упоминаю о ней только потому, что так сложились обстоятельства тем апрелем, когда приезжала Ники: именно тогда, спустя долгое время, мне вновь вспомнилась Сатико. Хотя дружили мы с ней всего лишь несколько летних недель много лет тому назад.