Среди снегов бе-елых, среди хлебов спелых Течет моя Волга-а, а мне семнадцать…

Борисыч, возившийся внутри меня, перестал звенеть инструментом и изумленно вытаращился на рацию. Потом из груди его вырвался вздох, голова опустилась, он вслушивался в слова песни…

Сказала мать: «Бывает все, сынок. Быть может, ты устанешь от дорог. Когда домой придешь в конце пути — Свои ладони в Волгу опусти»…

…и в томящий припев:

Изда-алека до-олго течет река Волга, Течет река Волга-а, конца и края не-ет… 7

И вот наступил день, когда Борисыч в новеньком комбинезоне, схваченном портупеей, кожаном («гастрольном», как он называл) шлеме встал передо мной. За последнее время Товарищ Капитан тоже похудел, осунулся, и в глазах его, обычно спокойных, появился какой-то шальной блеск.

— Ну, брат Танчик, — тихо, мне одному, сказал он, — не подкачай…

— Не подкачаю, брат Товарищ Капитан, — хотелось мне сказать в ответ.

Но говорить я не умел. Только включил рацию, и усталый печальный голос запел:

Мы сами открыли ворота, мы сами Счастливую тройку впрягли! И вот уже что-то сияет пред нами, Но что-то погасло вдали-и…

Однако Борисыч принахмурился, и я рацию выключил.

— То-то, — буркнул он, украдкой оглядываясь.

Взявшись рукой за скобу на моем плече, мой опекун вдруг отстранился и внимательно взглянул мне в глаза.

— Какой-то ты все-таки странный, — услышал я, и, отвернувшись, Товарищ Капитан скользнул в люк.

…Уже знакомые мне майор, заряжающий и радист (наше знакомство состоялось за несколько дней перед этим) точно в таких же, как у Борисыча, черных комбинезонах вслед за ним разместились во мне, как патроны в обойме.

И ворота напротив меня, как в той песне, начали медленно открываться, впуская в гулкий сумрак ангара брызги солнца, утреннюю тишину.