Конечно, есть еще бабий инстинкт, тело, могущее плодоносить… Как-то при допросе одной воровки, рецидивистки из отпетых, он удивился, узнав, что у нее есть семилетний сын где-то в детдоме. «Как ты на это пошла?» — «Очень просто. Освободилась как-то, поширмачила маленько, пододелась, сажусь ночью в такси, кричу шефу: „Шеф, заделай ребенка!“ — „Бутылка, мать!“ И всех дел… Теперь хоть есть о ком думать, кому письма писать…»

Удар палкой-черенком Князева категорически отрицала:

— Не трогала и не трогала! Сам там бегал за мной, упал…

Вызванный шофер заорал на нее с порога:

— Глаза бы мои на тебя, Князева, не глядели, уши не слушали! Товарищ следователь, можно я ей самой по башке шмякну? Покоя нет никакого. Что ни неделя, то вызов в ихний барак: опять дебоширит. Последний стыд ты и совесть потеряла!

— Не била. Не била, и все.

— Я тебе покажу «не била»…

— Э, э, тихо! — вмешался Носов. — Вот что: провожу теперь очную ставку, выписываю тебе, Валера, постановление, и дуй с ним на экспертизу. А тебе, любезная Валентина, греметь да греметь под фанфары…

— Конечно, — заханжила Князева, — я хоть что скажи, мне никто не поверит. Вам ведь вся вера. А вы только и думаете, как человека засадить…

После очной ставки вдруг заплакала:

— Отпусти-и! Дочку мою… ну пожалей, а? Она умрет с матерью, мать сука у меня… специально ее заморит, чтобы жить не мешала, лишний кусок не тянула. Ну родила же я ее… что делать-то, что?! Одна она только и есть. Не бери грех на душу, дай мне самой ее в детдом устроить…

Вроде не врет. Да и какой смысл — так все, видно, и есть. Конечно, если девчонка останется со старухой и та действительно заморит ее, никто не назовет посадившего мать следователя царем Иродом. И все же, все же… Преступников наказывать, конечно, надо — но должно ведь быть и еще что-то…