С седыми космами, грязная, ободранная донельзя. Когда-то она закончила торговый институт, дослужилась до директора небольшого гастронома, нахимичила там, получила срок и уже не вернулась к нормальной жизни. Вся милиция знала ее и уповала: может, замерзнет в конце концов, или подохнет, наглотавшись дряни, или задушат в подвале такие же бродяги — но Иванова опрокидывала такие предположения, ничего с ней не делалось. Иногда ее пытались образумить сыновья, хорошие, видные специалисты — затаскивали мать к себе, отмывали, отпаивали чаем, вели воспитательную работу. Иванова с удовольствием поддерживала такие разговоры — и неизменно удирала, прихватывая что-нибудь подороже, чтобы продать и напиться. И смеялась в компании других шарамыг над сынками-ротозеями.

— Я ведь поссяла! — крякала она, тряся мокрой юбкой. — А теперь срать охота. Веди, веди, хрен собачий! Имею право.

Тут же крутился какой-то капитан из управления, посланный на праздники в низовой орган для усиления и оказания оперативной помощи. Ничего такие друзья, конечно, не усиливали и никакой помощи не оказывали, только мешали — ну куда пошлешь, что заставишь делать человека, если он не твой подчиненный?

— Вас только что водили на оправку! Сядьте! Сядьте! — надрывался он.

— А, так! А, так! — бродяга еще больше растопырилась и начала закидывать юбку. — Щас сюда навалю! Имею право! Посеру! Похезаю!

Тут Вася ухватил ее за руку и поволок к лавке.

— Надо ее отправить в спецприемник для бродяг и нищих, — глубокомысленно сказал сотрудник управления.

— Да-а! — отозвался дежурный. — Так они ее и взяли! А то там ее не знают. Скажут, что у них все под завязку — и концы… Эх, распостылая ты моя жизнь! Дождешься, Иванова, что я тебя лично укокаю…

— Не много ли вас, не надо ли нас? — снова подал голос Носов. — Глядите, какую я вам еще красавицу привел. Принимай, принимай, Василий!