В доме, где я рос, шпиц был единственной собакой, которую держали просто для собственного удовольствия. Тогда, после войны, у простого населения немецкого провинциального городка на Одере не было еще принято держать иную живность, кроме кошек на деревенский манер – против мышиной угрозы. Люди посостоятельней держали еще немецких овчарок в качестве сторожей. Они остались от войны и лагерей. Шпицы попадались крайне редко.

Эти жильцы с верхнего этажа, держали именно шпица. С ним гуляла глухая бабка, редко – ее внучка, породистая девочка Мария-Анна, или

Марианна, как ее чаще называли. Шпица не спускали обычно с длинного поводка. Лишь изредка девочка отпускала его побегать на лужайке, когда там не толклись мы, уличные мальчишки.

В тот раз я гулял там один, несколько раздавленный стыдом оттого, что как раз утром “согрешил”, мне хотелось буквально отрубить себе руку или кое-что еще.

Румяная Марианна, обнаружив, что я один, моих друзей поблизости нет, отпустила собаку. Эта тварь тотчас кинулась ко мне. Я присел на корточки, шпиц врылся передними лапами в землю прямо у моего носа, весь дрожа от злости и переполняясь смесью рычания и лая. Я из чистой трусости, заискивая, протянул руку. Вероятно, хотел задобрить, погладить. Собака с яростью вцепилась в запястье. Я вскочил, вырывая руку, но пес повис на ней. Марианна от страха заскулила вместе с собакой. Дело кончилось скверно: меня увезла

“скорая”, повреждена была вена, я чуть не истек кровью, потому что

“нотдинст” – “скорая помощь” в те годы была не очень скорой, зашивать на месте не умели, мне повезло, – до советского военного госпиталя, слава Богу, было близко, – до больницы Святого Иосифа в центре соседнего городка я бы не дотянул.

На этом неприятности не кончились, мне предстояло дотащить эту паршивую собаку до ветлечебницы в пригороде, в трех кварталах от дома, чтобы там ее оставили на карантин, в противном случае мне предстояли уколы от бешенства. Бабка из квартиры хозяев вести ее была не в состоянии, остальные в семье, где жила собака, работали, а