Каша заляпала стекло, подоконник, Маринины ноги, чёрный лакированный стол и мне глаза.

Схватился за глаза, а кружку с кашей — на окно. Бренк! Мимо, наверно, поставил… Ещё два раза по полу перекатилась кружка.

Раскрываю обеими руками левый глаз. Мамочки! Какие стали у меня тапки! Какие ножки у стола! Разлепляю правый — и от увиденного опять зажмуриваюсь. Кружка под телевизором, а на полу дуга из каши.

— Ау, где ты?!

— Иди прямо, прямо… — командовала Марина с окна.

Нащупываю её, снимаю с подоконника.

— Ой, что ты меня поставил на кашу?

— Так ты ж смотри! Я не вижу куда… Веди в ванную умываться.

Марина взяла меня за руку.

— Холодно… Тепло… Горячо… Огонь!

Поздно! Левая моя нога стала на кашу, приклеилась.

— Я же говорю — «огонь», а ты ступаешь!

— Ты говори — левой или правой, большой шаг или маленький… А то «горячо», «огонь»! Игру нашла… Это из-за тебя всё!

— Хорошо! Левой!.. Ещё раз левой!.. Опять левой!..

— Три раза левой? — Я зашатался, раскоряченный, как циркуль.

— А я не виновата. Правой некуда — там каша.

— Так что, мне так и стоять? Иль подниматься в воздух, лететь?

— Ой, и меня научи летать! — Марина бросила мою руку. — Вот так: мах, мах!

— Человеки — не птицы…

Я шатался так — соломинкой ткни, повалюсь. И вдруг левая нога по-о-е-ехала!

— Держи, пополам раздираюсь!

Я замахал руками, словно хотел сделать Маринино «мах, мах!», и сел на пол, на что-то мягкое и мокрое…

Теперь мне было всё равно. Мы были с Мариной с ног до головы в сладкой, вкусной, питательной каше.

— Слушай, посмотри в кружку… — Голос мой жалостно задрожал. — Нету больше?