В дверь позвонили, донья Лукреция пошла открывать и застыла на пороге: на фоне скрюченных седых олив Сан-Исидро в проеме воссияла златокудрая головка синеглазого Фончито.

Земля ушла у нее из-под ног.

– Я так соскучился по тебе, – пропел знакомый голосок. – Ты до сих пор на меня сердишься? Я пришел просить прощения. Ты ведь меня простишь?

– Это ты? – Донья Лукреция вцепилась в дверной косяк, пытаясь опереться о стену. – И у тебя хватило наглости сюда явиться?

– Я сбежал из академии, – продолжал мальчик, доставая альбом для рисования и цветные карандаши. – Я ужасно по тебе скучал, правда. А почему ты такая бледная?

– Господи, господи. – Донья Лукреция задрожала всем телом и рухнула на стоящую у стены скамью в колониальном стиле. Бледная как полотно, она прикрыла рукой глаза.

– Не умирай! – воскликнул перепуганный Фончито.

И донья Лукреция, почти теряя сознание, увидела, как худенький мальчишка перепрыгнул через порог, захлопнул дверь, рухнул на колени и принялся гладить ее руки, заклиная:

– Только не умирай, не падай в обморок, ну пожалуйста.

Невероятным усилием донья Лукреция взяла себя в руки, сделала глубокий вдох и заговорила. Каждое слово она произнесла очень медленно, опасаясь, что голос дрогнет:

– Со мной все в порядке, не беспокойся. Просто меньше всего на свете я ожидала увидеть здесь тебя. Как ты посмел? Совсем потерял совесть?

Фончито, стоя на коленях, пытался поцеловать мачехе руку.

– Скажи, что прощаешь меня, – умолял он. – Скажи, ну скажи, прошу тебя. Без тебя наш дом стал таким пустым. Знаешь, я иногда следил за тобой после уроков. Я бы давно пришел, но все никак не решался. Неужели ты никогда меня не простишь?