– Алчные? Да нет, просто голодные, – усмехнулась донья Лукреция.
– А ты сама уже сгорала от нетерпения? – задыхаясь, прошептал дон Ригоберто. – Он разделся? Он и себя намазал медом?
– Да, да, да, – горячо подтвердила донья Лукреция. – Намазал меня, намазался сам, заставил меня намазать ему спину, там, где не мог достать. Знаешь, все эти игры так возбуждают. Он ведь не из камня, да и я тоже, ты ведь знаешь.
– Конечно знаю, – согласился дон Ригоберто. – Любовь моя.
– Мы целовались, обнимались, ласкали друг друга, – рассказывала его жена. Она вновь принялась кружить по комнате, и чуткий слух дона Ригоберто ловил едва слышный шорох горностаевого манто. Распалял ли донью Лукрецию собственный рассказ? – Прямо там, в углу. Довольно долго. Потом он подхватил меня, всю в меде, и понес на кровать.
Видение было таким ярким, что дон Ригоберто не на шутку испугался: «Так и ослепнуть недолго». В эпоху ЛСД и психоделиков одурманенные наркотиками хиппи таращились на безжалостное калифорнийское солнце, пока оно не выжигало им сетчатку, и они обрекали себя воспринимать жизнь посредством слуха, осязания и воображения. А дон Ригоберто не мог отвести взор от двух перемазанных медом нагих языческих божеств, бурлящих соками жизни посреди кошачьего месива. Он был древним воином с тяжелым копьем, она – лесной нимфой, похищенной сабинянкой. Она сопротивлялась, брыкалась золотисто-смуглыми ножками, капризно повторяла:
– Нет, ну, пожалуйста, я не хочу, – а потом вдруг крепко обхватила воина за шею, впилась поцелуем в губы, жадно глотая его слюну.