– Мне его жаль, ведь он сидел в тюрьме и умер таким молодым, – ответил Фончито. – У него замечательные картины. Я их могу часами рассматривать – в папиных книжках. А тебе они разве не нравятся?

– Я их не слишком хорошо помню. Разве что в общих чертах. Такие странные, изломанные фигуры, да?

– А еще мне нравится Шиле, потому что, потому что… – перебил мальчик, словно ему не терпелось поведать мачехе свой секрет. – Я даже боюсь тебе говорить.

– Брось, ты у нас никогда за словом в карман не лез.

– Мне кажется, что я на него похож. У меня будет такая же трагическая судьба.

Донья Лукреция рассмеялась. И тут же ощутила укол тревоги. Откуда в ребячьей голове берутся такие страсти? Альфонсито смотрел на нее очень серьезно. Мальчик, скрестив ноги, сидел на полу в столовой, одетый в синюю форменную курточку с серым галстуком, фуражка со школьным гербом валялась поодаль, между портфелем и коробкой карандашей. Появилась Хустиниана с подносом. Фончито пришел в восторг:

– Тосты с маслом и мармеладом! – Он захлопал в ладоши. – Мои любимые! Ты не забыла, Хустита!

– Это не для тебя, а для сеньоры! – солгала Хустиниана, стараясь казаться суровой. – Ты от меня и горелой корки не получишь.

Служанка расставляла на столе чашки и разливала чай. В окне среди серых стволов мелькали силуэты играющих в футбол мальчишек; из рощи долетали их ругательства, звуки ударов и торжествующие выкрики. Надвигались сумерки.

– Значит, ты меня никогда не простишь, Хустита? – опечалился Фончито. – Посмотри на мамочку: она сумела позабыть прошлое, и мы снова стали друзьями, как раньше.

«Как раньше уже не будет», – подумала донья Лукреция. Ей вдруг стало жарко. Чтобы справиться с волнением, она поспешно сделала несколько глотков.

– Выходит, сеньора святая, а я – воплощение зла, – усмехнулась Хустиниана.