— Не помню.

Как сегодня у нас обстоит дело с милосердием? В какую сторону мы изменились? В лучшую? Стали подлее? Произошло с нами такое? Или мы так и остались на месте, как и сто лет назад? А с другой стороны разве каких-то сто лет могут изменить мою природу? Спросите меня, стал я лучше за последние сто лет?

— Я-то!? Да, разумеется, я стал лучше, а вот другие — нет и нет! Как были сволочами, так и остались ими! — подобные глубокие понимания собственной природы поднимают меня над миром!

Возвращаюсь к тётушке:

"…понесла меньшего братишку в приют, а он как чувствовал, что я его навсегда оставляю у чужих людей. Ухватился ручонками за мою шею, а сам дрожит, кричит, нянька приюта никак руки его оторвать не может…Плакала я так, будто у самой сердце кто вырывал из груди. Не помню, как я вырвалась и всю дорогу до своей конуры ревела без остановки…"

Так она разнесла троих родственников по приютам. В числе "троицы" была и моя мать. Четвёртую девочку хотели добрые люди удочерить, но, видимо, доброты на такой подвиг у них не хватило, они передумали и сами определили ребёнка в приют. И осталась тётушка пятая, как она пишет "на произвол судьбы"

Ох, этот вечный и неразрешимый русский вопрос о "крыше над головой"! А, может, он потому и "неразрешимый", что если мы его всё же разрешим, то жизнь наша тогда закончится? Без "вопросов" нам "жизть не в жизть" будет? Разреши мы все вопросы, то, что у нас тогда останется такое, о чём стоило бы нам думать? Жила она какое-то время не лучше собачонки, одна "добрая" женщина разрешила ей спать у порога, а чем питалась тётушка в то время — о том нет ни слова в её записях.

"…и вот соседка говорит:

— Пойдём трактир убирать, глядишь на пропитание и заработаешь — а трактир был размером с переулок.