"…едем в поезде, сидит Маня на мешке с харчами в тамбуре, опустила голову и дремлет. Проходил красноармеец, тронул за плечо и говорит:

— Проснись, бабуля! Харчи проспишь! — "бабуля" подняла голову и удивила солдата: девчонка девятнадцати лет перед ним!"

Да, милая тётя, "революцию" стоило устраивать хотя бы ради только одного такого "маскарада"! Да, когда девушку девятнадцати лет "во имя светлого будущего" делают старухой!

В тридцатом году тётушка Mina и другая моя тётя Маня, старшая, как дико неимущие, получили половину кельи в отнятом советской властью женском монастыре нашего города. Об этом я рассказал в "Прогулках с бесом"

Вот как тётушка начинает описание начала тридцатых годов в монастыре:

"я не буду описОвать, как очутился ребёнок мальчик еврейского прЕисхождения да хотя отец был еврей а мать русская но он удался весь в отца типичный еврей…" — не издеваюсь я над тётиной малой грамотой, но любой, далёкий от писательства человек, согласится, что такие записи нужно править.

Чем я и занимаюсь. Почему тётушка отделывается простым нежеланием "описОвать" то, как в русской семье появился еврейский мальчик? Какие причины удерживают её от подробностей?

Устных разговоров о появлении "еврейского мальчика в русской семье" было много, но записей подробностей не существует. Возможно, что я нарушаю какие-то "общечеловеческие морально-этические нормы", но ввести ясность считаю необходимым:

был у меня и дядюшка, брат матери и тётушки, разумеется. Плохо его помню, а то, что есть в памяти о нём — всё какое-то мрачное. Это был угрюмый и нелюдимый человек, а таким мы, по доброте нашей, и названия даём: "бирюк" Причину нелюдимости дядюшки мог бы объяснить любой просто и понятно:

— Таким уродился — в самом деле, зачем углубляться в анализ чужого характера? Для чего? И только при конце жизни осенило: