— Но ведь и господь любит нас, владыка, сынов своих…
— А ты разве господь, что ставишь себя на его место? Искушаешь людей обманчивой красотой и полагаешь, будто творишь это с любовью к богу, а на деле ослеплен ты сатаною, говорящим посредством руки твоей! Уничтожь слуг дьяволовых или изобрази их мерзкими и уродливыми! — закричал Тихик, и голос его колокольным гулом прокатился меж деревянных стен.
Художник сокрушенно уронил руки. Он стоял, потупив глаза в земляной пол.
— Быть может, твоя правда, владыка, — негромко, задумчиво проговорил он. — Но если нет у меня в сердце любви и сострадания, кисть моя бессильна. Ненависть сковывает руку и отнимает зрение. Ненависть уродлива, и с ней я не смогу быть художником.
— Значит, твое художество не научит человека добру, а будет лишь искушать его и развращать, ибо ты изображаешь то, чего не познал!
— Я обдумаю твои слова, владыка, издавна уже ломаю себе голову над пользой художества. Но коль угодно тебе, чтобы уничтожил я эти образы, я их замажу красной краской, и тогда будет казаться, что они потонули в геенне огненной, лишь кое-где из пламени будут торчать руки.
— Значит, ты разумнее, чем я предполагал, — сказал Тихик, удивленный рассудительностью Назария. — Подумай, брат, о том, чтб на пользу христианам, чтб есть для них добро.
Назарий ничего не ответил, но бледное лицо его стало еще бескровней и печальней. Рука, задрожав, выронила кисть. Он смежил веки и, казалось, погрузился в сон.