Дьявол, мерзостный создатель всего этого, молчал, будто погруженный в сон с самого сотворения мира, притворно-кроткий, равнодушный ко злу, искушая покоем и суля блаженство и благоденствие. И был этот лживый мир столь прельстителен, что и сам Тихик наслаждался, вдыхая ароматы дубовой рощи, хотя, будь то в его власти, он уничтожил бы эти ароматы, эти травы, зверей и птиц — дьяволовы творения. Возле дерева, к которому была тогда привязана обнаженная Каломела, он увидел обрывки веревок и ощутил у себя в крови жало похоти. Чтобы вытеснить из памяти сладостную белизну девичьего тела, в ярости против Нечистого, который и тут вмешался, желая унизить достоинство пастыря божья, Тихик стал вспух читать "Смилуйся, владыка…" и, присовокупив к молитве проклятья сатане, поспешил убраться из леса. Он шагал, путаясь в полах рясы, и отгонял от себя образ Каломелы. Отчего неотступно пребывала она в его мыслях, оттого ли, что он испытывал к ней жалость? "Спаси и помилуй, господи, избавь от образа ее!" — шептал Тихик, негодуя на себя, но утешаясь тем, что никто не видит недостойного его смятения.

В таком состоянии духа вошел он в свой покой, с силой ударил кулаком по столу, сколоченному из неструганых досок липы, надеясь этим прогнать из головы Каломелу, и вновь предался раздумью. Он уверил себя, что если князь-и впрямь отыскал те вредоносные книги и спрятал в пещере, то они погибли вместе со слугами Сатанаиловыми, и тревожиться не о чем. Но поскольку он все еще чувствовал похоть и хотел найти оправдание своей беспомощности перед ней, то стал корить господа, что не лишил он человека воображения, которое и влечет к дьяволу. "Отнял бы язык у нас или хоть иные словеса, дабы недоступны были мы искушению. Отчего не сделал ты так?" — вопрошал он, а под конец, убедившись, что разум бессилен дать ответ, вспомнил, что, когда Каломела бежала из селения, Сильвестр призвал одного из братьев по имени Назарий, чтобы тот украсил его сочинения. Ныне Назарий писал в молельне новое таро.