Такие же ступки с камнями знал он и на берегах таежных речек, только работали они раз в году в большую воду, а до осени круглые сверла тихо лежали в каменных ведрах, в дождевой воде. Холодный отсвет покоя лежал и на Машином лице, и хотелось понять, откуда он, и взглянуть той дали в глаза.

Маша вставала, и Евгений еще на что-то надеялся, хотя все было ясно по переливу, боковой волне, с которой сыграло ее тело в талии, когда она высвобождала его из-за стола. На ней были гладкие отутюженные брюки. Трепеща черными флагами, они укрывали острия сапожек, до колен плоско стоя по стрелкам, и кверху сужались, взмывали, выпукло наливались, а у самой развилки чуть расступались изнутри, как перетянутые.

На стоянке Григорий Григорьевич рванулся в правую дверь, увидя там руль, пробормотал: “Какое-то зазеркалье!” – и пошел в обход.

– Женя, это что за машина у вас? – спросил он, усевшись и недоверчиво ощупывая торпедо.

– “Креста”, – сказал Андрей.

– Большая, – сказала Маша задумчиво.

– Странное название. Какое-то… свойское.

– Они их специально так называют, – словоохотливо отозвался Женя, выезжая со стоянки и упираясь в небольшую кубовидную “Хонду”, – в

Находке агентство есть. Придумывают названия, ну для русского уха понятные. Например, “Ниссан-Да” и “Тойота-Опа”. Или, допустим,

“Тойота-Надя”, или “Дайхатсу-Лиза”, или даже вот “Хонда-Капа”.

– Женя, вы всем москвичам голову морочите? – спросила Маша.

– А вы читайте.

Маша вгляделась в комодистый задок “Хонды-Капа” и вместо ответа издала носовой смешок, нежное фырканье, будто сдались и выпустили воздух какие-то теплые и шелковые меха.

– А вы не верите. Вот вы, допустим, Надя или Капа. И вам муж дарит такую машину. Приятно же.

– А “Тойота-Маша” есть?

– “Марино” есть. И “Дина”. Даже “Мазда-Люсе”. А с Машей крупнейшая недоработка.

– Ну вы уж передайте, чтоб доработали, – сказала Маша, – в… э-э-э…