– Какая тебе нужда втаскивать кровать? В коридоре валяется пружинный матрац. Тут, на пружинном матраце, мой старик проспал целую вечность… – Он на мгновение замолкает, словно вслушивается или всматривается в нечто едва уловимое, потом переводит взгляд на меня. – Чувствуешь?

– Что? Запах роз?

– Значит, чувствуешь. А ведь столько лет прошло!… Запах роз… Сумасшедший. Розы плесенью не пахнут.

Но если аромат, как некоторые считают, будит воспоминания, то почему бы воспоминаниям не разбудить аромат?

– Раз это твой дом, почему же ты так его запустил? – спрашиваю я безо всякой задней мысли.

– Как это мой? Сразу после Девятого его у нас отобрали.

– Но вам все же что-то оставили.

– То, что нам оставили, ушло, как вода в песок. Надо же было на что-то жить.

– Собственное продали и остались в государственном…

– Государственное!… Не государство строило дом, а мой дед. Весь отдали Нестерову. Он был шишкой в те времена. – Жорж понижает голос, как будто сообщает нечто особо секретное: – В МВД ходил в больших начальниках. Ну зачем ему, Нестерову, с его женой столько комнат? Вот второй этаж и оставили нам.

– Но ведь внизу живет не один Несторов.

– Сам виноват. Умерла жена, и этот олух тут же объявил, что не нуждается в такой большой квартире, дайте мне, дескать, что-нибудь поменьше. Поменьше ему не дали – к тому времени он уже перестал быть большой шишкой, – но впихнули к нему еще одного, а потом еще одного, вот и превратился дом в мужской монастырь… – Сравнение с монастырем, как видно, его вполне устраивает, и Жорж добавляет: – Приют для потерпевших кораблекрушение… Одного выгнали, другого сняли, третий сидел в тюрьме.

– Зато уж четвертый…

– Который «четвертый»? Прежний или новый?