Егора побаивалась даже теща, горластая, скандаль­ная женщина. Издалека приметив зятя, возвращающе­гося с работы, мигом срывалась со скамейки возле дома и, забыв о соседях, мчалась в квартиру, второ­пях протиснув в дверь подъезда рыхлое, толстое тело.

Пока Егор поднимался на свой этаж, женщина успевала поставить на стол незатейливый ужин и встре­чала человека в прихожей, вытянувшись по струнке, одними и теми же словами: «Кушать подано!».

Егор молча кивал головой, переобувался, умывал­ся и, сев к столу переодетым в домашнее, взглядом разрешал теще говорить.

Та только и ждала сигнала.

—   Нынче весь город только и болтает о беглецах из зоны. Сказывают, трое сумели уйти и теперь шляются по городу неведомо где. Хорошо, если просто болтают­ся по улицам! А коли промышлять начнут? Жрать им, конечно, захочется. Оно и одежду сменить постарают­ся, в городе не задержатся. А где деньги на дорогу сыщут? Убьют и ограбят! Как иначе? Другого выхода нет. Даром не отдаст никто. Вот и боятся люди выхо­дить из подъезда, чтоб не нарваться на бандюг. Слыхали по радио, будто наипервейшие уголовники высколь­знули из зоны, потому попросили горожан быть осто­рожными, не отворять бездумно двери, не узнав допод­линно, кто просится. Ить убийцы и насильники на воле очутились. Так бабка Прасковья, что на первом этаже живет, даже запор на двери приладила. Все ж семьде­сят годочков, одна мается. Кто вступится за нее в беде?

—  Да будет вам переживать! Та Прасковья сама любому рога обломает. Кто на такую решится напасть, своей смертью не помрет. Она уже скольких мужей на тот свет отправила! Четверых или больше? А сама все еще насильников боится? Ей ли пугаться? Да и кому нужна? Пусть бы о своем возрасте вспомнила! На та­кую даже зэков силой не затащишь. Как глянут, так и заклинит все вместе с мужским! — рассмеялся Егор.