Егор сунул письмо в конверт, положил на стол дочери, а сам лег на диван, включил телевизор и, забыв об экране, задумался о своем. Воспоминания увели человека в самое начало.
Он вовсе не собирался быть военным, а тем более работать в зоне, да еще сотрудником спецчасти, постоянно контролировать почту, выходящую и поступающую к заключенным. Егор мечтал совсем о другом. Он хотел работать на торговом судне, ходить по загранкам, исколесить весь мир. Мечтал о красивой жизни. Но медкомиссия забраковала: подвело зрение, да еще в сердце неполадки выявились. Указали ему медики на другие двери, и пошел Егор служить в армию. Ох, и нелегко было на первых порах. Отрывались на нем все, кому не лень: деды и салаги, офицеры и их жены,— все пытались им помыкать, пока не научился давать сдачи кулаками, огрызаться, посылать офицеров вместе с женами по этажам, от которых даже у самого горели уши.
Может, именно за эту дерзость стали следить за ним и накрыли... с девкой на посту. Другим такое шутя сходило с рук, но не ему. Едва ни загремел под трибунал. Зато на «губе» просидел почти три недели. Холодный бетонный карцер едва не угробил окончательно. В нем Егор получил двустороннее воспаление легких. Оно спасло от уголовного дела, а Платонова вызвали к командиру части. Разговор был долгим и трудным. Егор упирался, отказывался. Ему вовсе не хотелось поступать в училище внутренних войск, куда посылали проштрафившихся солдат.
— Ну, тогда не взыщи, направляем дело в трибунал. Ты вылечился и будешь отвечать за свое по всей строгости закона.
— А если я обращусь в Министерство обороны и расскажу, как надо мной издевались? — сорвалось невольное.
— Замолчи, козел! Ты пикнуть не успеешь, как окажешься снова в карцере! И никто не узнает, где могилка твоя! Не гоношись, не забывай, что ты есть! Пока предлагаем тебе прекрасный выход! Радуйся! Потом не раз благодарить станешь. Не то вместе со штрафниками отправит трибунал в Афган, вот там и впрямь взвоешь! Сколько полегло там таких, как ты,— оглядел Егора, ухмыльнувшись.