– Главный старшина Силаев в отставке.

Ну что ей Силаев? Поди, и фамилию нашу не запомнила. Приставила она к своим кудряшкам кулак на манер пионерского салюта и говорит:

– Косолапова – бывший пионервожатый. – А потом сморщила нос и показала мне язык.

Красивая она, и всякое кривляние ей шло. Посмотришь на нее, ну словно на токарном станке выточена. Стройная, ладная не по возрасту: бывало, наденет сарафан – от плеч-то глаз не отведешь: такие гладкие да упругие. А ей всего восемнадцать лет было в то время. Да…

Так вот, стою я возле калитки – положение дурацкое, будто в гости напрашиваюсь, и думаю, как бы мне поделикатнее объяснить свой приход.

А она мне:

– Ну, чего смотришь? Зачем пришел-то?

– Гармонь свою забрать…

– Какую гармонь?

– Жили мы раньше в этом доме. Мать у меня здесь умерла.

Тут до нее дошло:

– Ах, вон оно что! Значит, вы со службы возвратились?

– Да, со службы, – говорю.

– Куда же теперь?

– Дак на завод. Пока в гостинице поживу, потом на квартиру попрошусь…

– А-а! Знаете что, проходите к нам, – пригласила она меня.

И не успел я опомниться, как она отворила калитку, подхватила мой чемодан и потащила меня за собой.

Вдруг она так же внезапно остановилась, поставила чемодан и с улыбкой протянула мне руку:

– Ната! Меня все так дома зовут. И вы зовите так, – потребовала она.

Вот так мы и познакомились, служба. Я замечал, как она рада была нашему знакомству, и ведь не скрывала этого. Ей, видно, хотелось сделать мне что-то приятное; она показала на садик и спросила:

– Узнаете?

– Да не совсем, – ответил я.

– Ах да, я и забыла! – она снова рассмеялась. – Ведь у вас здесь были бесполезные деревья – клены да акации. Мы их вырубили, и вот, смотрите, – груши да яблони, а под ними – грядки. Двойная выгода!