Я уселся под открытым небом на носу. Вскоре подошел ко мне и рыжебородый.

– Впервые, должно быть, в здешних местах? – спросил он глухим баском, присаживаясь.

– Да.

– Он мужик хороший, – заметил рыжебородый, кивнув на рубку старшины. – Это он для виду куражится. Любит воспитывать. Откуда у вас эта флотская штука? – вдруг спросил он, разглядывая мою альпаковую куртку.

– От службы осталась, – ответил я. – Недавно демобилизовался.

– Уж не на Тихом ли служили? – спросил он, оживляясь.

– На Тихом. А вы что, тоже на Тихом служили?

– Бывал, – ответил он и стал задумчиво щипать курчавую бороду.

Я достал портсигар и предложил своему собеседнику:

– Курите!

Он взял папироску молча. Я обратил внимание на его крупные руки, все в застарелых черных отметинах металла. Мы закурили.

– Куда едете? – спросил я его.

– А никуда. Так просто еду, и все.

– Может, на новое место работы? – снова спросил я, несколько озадаченный.

– На новое место? – Рыжебородый грустно усмехнулся. – Для меня нет здесь новых мест – все старое.

– А где живете? Где постоянно работаете?

– Нет у меня ничего постоянного: ни работы, ни угла.

Он надолго умолк, глядя на проплывающий мимо крутой лесистый берег. Глаза у него замечательные, открытые, голубые и грустные такие, словно дымкой затянуты. Выражение его грубого, но красивого лица было печальным, очень усталым и в то же время тревожно-сосредоточенным, как будто бы он все пытался вспомнить нечто важное, но никак не мог.

Нашу посудину несет по течению, словно бревно. Рулевой, опершись на поручни, беспечно курит, сплевывая через разбитое окно рубки прямо в воду. Но как только река разбивается на протоки, он становится за штурвал и сердито кричит на нас, стоящих на носу: