В этих мечтаниях у огня вставала полная солнца степь и речка, играющая на перекате. Федот поднимался с тряпкой в руках, оголенных по локоть, красных от холодной воды, оттирал нары или брел в угол на стон: «Су… су» — воды, воды.

Однажды Федот привязывал руки казаху по имени Жуматай, чтобы тот не сдирал корок с подсыхающих гнойных пузырьков, и услышал от него об урочище Акылды. Там речка, место прикрыто горой, а у ее подошвы хорошая трава.

Урочище Акылды день ото дня обживалось в мечтах Федота.

— А земля, земля — ничья? — спрашивал Федот в который раз.

Кто-нибудь с нар прохрипит:

— Да кончите вы свои белендрясы, душемоты? Каждый день одна у вас музыка!..

— А глина, глина? — пытал Федот.

С грехом пополам сообща растолковывали Жуматаю про глину. Он радовался своему пониманию: «Бар, бар» — есть, стало быть, глина, сколько хочешь.

Остался Жуматай с семейством возле Федота, помогал выхаживать больных. Глядел на Федота с нежностью, с благодарностью, веря, что он вымолил их у смерти, что вернулись они на его голос с того света, только лица поклеваны оспой да останется с бельмом младший парнишка.

Весной, как подсохла степь, Федот выкопал тополиные черенки: зимовали они под стеной саманки. Черенки эти его отец вез с Урала, в сырой рогожке, — срезал с тополя в своем родном дворе.

В старости дед вспоминал те дни пути по весенней степи как самые счастливые. Шли нагруженные пожитками, инструментами для рытья колодцев. Однажды в полдень друзья со своими семействами очутились на берегу речушки, название которой по-русски звучало как «Плохонькая».

— Акылды, — сказал Жуматай радостно и повел рукой.

Он дарил Федоту это чистое майское небо, голые крутобокие горы, уходящую от гор равнину, речку с ее глинистой вешней водой, что несла вороха бурьяна, комки птичьих гнезд и прочий мусор. Старую траву на берегах пробивали стрелки тюльпанов, степного мака и гусиного лука.