Зебра закинула голову к потолку и принялась вычислять. О чем — мы и так с Мойдодыркой знали наверняка: прикидывала билет до Бишкека туда-сюда, подарки родне и частичную потерю квалификации. По-любому получалось неподходяще, но в основном по бабкам. Но мы же с Нинкой и знали, как никто, что ни в какой Бишкек Зебра не соберется, не хватит у нее решимости, коль за все годы не хватило. Там ее не ждет никто давно, с жизни списали и искать уже, надо думать, перестали. Я, правда, злилась тайно на подружку лучшую, что нет маяка ясного у неё в жизни: детей не будет, домой не явится — теперь уже факт, сколько узкие щелочки свои к потолку не задирай, а бабки грамотно на что-нибудь другое направить не хватает таланта, желания и цели — сплошная долбежка у Дильки в перспективе при нестихающей обиде на человека, не конкретно, а вообще. Меня, когда у человека лишние средства без нужды имеются, ужасно огорчает, а если ещё прямее сказать, то даже злит. А Зебра мимо этого вопроса проезжает, не тормозя, как будто сваливаются бабки с неба, зависают без нужды и пусть себе. Она даже не говорит типа там — посмотрим, что делать буду, куда направлять их, словно другая совершенно метафизика ее занимает, а все остальное — между делом делается, работа наша. А остальное это всё — и есть дело, расстройство, радость и выбранная судьба.

Была еще одна тема — та самая из-за чего Дилька стала Зеброй. А Зеброй она стала уже в Москве, но еще до химкинской точки. Ту точку, в отличие от нашей, крышевали не мусора, а бандиты, потому что она из первых была, наравне с Тверской или около того. Тогда мусора ещё правильный разгон не взяли, только примеривались пока. Дилька прибыла в Москву еле живой, потому что за последние два месяца оказалась дважды изнасилованной и единожды ограбленной. Было это лет пять тому, если мотать обратно, сразу, как стукнуло ей двадцать один. И считалась она тогда не просто хорошенькой, а очень хорошенькой — сил нет: скуластая через отца, чернявая через мать и кареглазая через них обоих.