– Вот уж… – говорю я, а сам пораженно смотрю на него: он так сказал о легенде, что…

– Ого-го! – говорю я.

– Но – так! – отвечает он.

У него, у Бориса Кочергина, длинный титул: «Бригадир бригады коммунистического труда, инициатор областного движения за пересмотр норм выработки, председатель заводского комитета по рационализации и изобретательству». Он – величество. Только в отличие от русского императора, не «Его императорское величество!», а «Его Величество рабочий класс!».

– Я понимаю тоску Архимеда по точке опоры! – задумчиво продолжает Борис Кочергин. – Чувствовать силы для свершения и не мочь свершить – одна из великих трагедий жизни! Ты перебери всю литературу прошлых столетий и увидишь, что трагедия ее героев в невозможности свершать.

Он опять смотрит на меня и опять не видит.

– Мне думается, – говорит Борис, – что счастье человека заключается в возможности свершать. Потому я и слышу в словах Архимеда не только гордую силу человека, но и тоску по несуществующей точке опоры.

Сказав это, он садится на место, вынимает пачку папирос, чиркает спичкой. Это уж будет третья папироса, которую выкурит он с тех пор, как пришел ко мне. Три папиросы – это много для него, и я настораживаюсь.

– Интересно, интересно, – говорю я. – Дальше?

– Пожалуйста! – улыбается он и пожимает плечами. – Мне хочется узнать, отчего ты думаешь, что я не все сказал.

– Папироса… Третья папироса! Когда человек собирается бросать курить, но выкуривает три папиросы…

– Ясно! – серьезно и тихо говорит он. – Я буду продолжать… Точка опоры, оперевшись на которую можно повернуть землю, есть…

– Так, так! – тороплю я его. – Точка опоры, оперевшись на которую можно повернуть землю, это…

– Советская власть…

…Мы некоторое время молчим. То есть я по-прежнему сижу и смотрю на него, а Борис опять ходит из угла в угол комнаты, заложив за спину руки.