— Стреляться я не привык, — сказал он, пытаясь сбить Севу со следа. — Это для тех, кто себя больше жизни любит. А я наоборот: жизнь люблю, а себя не ставлю ни в грош.

— Это у тебя что-то новенькое, — продолжая осматривать комнату, без всякого интереса сказал Сева.

— Дурак я, Сева, ты понимаешь, дурак, — заторопился Лутовкин. — Не в том, конечно, смысле, что глупый, а в том, что всё понимаю. Наукой точно установлено, что всё понятно только дуракам. Я всё понимаю и за себя, и за тебя, а вот ты ни хрена не понимаешь. Оттого ты и умный такой.

Блестящую эту тираду Сева тоже пропустил мимо ушей. Школьники, по-видимому, не раз заговаривали ему зубы, и Сева привык смотреть в корень.

— С Надеждой разругался, — сказал он уверенно.

Это было выше человеческих сил. Не выдержав, Лутовкин вскочил, заложил руки за спину, отошел к окну и, встав спиною к Севе, принялся покачиваться на мысках.

— Ладно, старик, — проговорил Сева, — не дергайся. Я тебя не покину.

Чувствуя, как по спине ходят мурашки ненависти, Лутовкин услышал звон стекла, бульканье жидкости.

— Извини, я тут распоряжусь, — говорил, наливая коньяк, Сева. — Тебе многовато.

Пауза.

— Ну, за женщину твою, — сказал Сева. — Ты знаешь, как я к ней отношусь.

Лутовкин знал. Полгода назад, решая для себя вопрос о женитьбе, он спрашивал у Севы совета, и мнение Севы оказалось положительным. Сперва он, правда, отбивался от роли эксперта, но Лутовкин так горячо и убедительно просил, что Сева уступил. Он долго и придирчиво выяснял, нет ли у Лутовкина каких-либо тайных (служебных там или финансовых) мотивов: в таком случае, говорил Сева, я просто умываю руки. Но Лутовкин божился, что всё чисто: Надежда ему нравилась и к тому же, по слухам, умела готовить, а Лутовкин высоко ценил домашнее питание.