Но как только процедура записи окончена и преодолен путь от проходной к лестнице, тут уже можно перевести дух, их лица проясняются, только теперь они наконец замечают друг друга, только теперь здороваются, многие только теперь позволяют себе закурить, а потом все неторопливо поднимаются наверх в свои кабинеты, гнать уже некуда, ритуал спешки закончен, впереди целый рабочий день, и каждый чувствует себя просто обязанным наконец-то расслабиться после утренней нервотрепки на автобусной остановке или рысистого бега от метро,

Восемь тридцать — это их время, начало их дня и вместе с тем апогей дневного напряжения. Потом можно отдыхать хоть целый день.

Яну Томану повезло намного больше жены, для которой роковой час наступает уже в семь тридцать. Он еще может немного понежиться, хотя в его обязанности входит проследить, чтобы дочка вышла из дома без двадцати восемь и не опоздала в школу к восьми. Все они — заведенные механизмы, каждый установлен на свой час, это закон, но закон естественный, привычный, а следовательно, священный.

Одни только опоздавшие сопровождают свой поздний приход наивными объяснениями вроде неполадок с транспортом. Вахтер обязан регистрировать все опоздания и подавать сводку наверх, а директор ведет специальный учет и выясняет, что товарища Алену М. (на собраниях он никогда не называет сотрудников по фамилиям, но каждый тем не менее знает, о ком идет речь) почти через день преследуют неполадки с транспортом, а вот товарищ Йозеф П., чтобы избежать их, регулярно приходит на работу в восемь двадцать.