— С удовольствием. Я потерял не только день, но и свои иллюзии.

— На службе? — удивился Хиле, откупоривая бутылку.

— Нет, на одной заброшенной улочке.

Пан Хиле испытующе посмотрел на своего гостя, но расспрашивать не стал. Он разлил вино в два рубиновых бокала, для которых с трудом нашлось место на заваленном книгами столе.

— Комиссия пришла к решению, что в будущем году работу продолжат, в этом просто нет денег. Они откроют сграффито, которые нашел наш трудолюбивый реставратор, расчистив несколько пробных участков. Хотя речь идет о заднем фасаде, комиссия сочла необходимым сохранить памятник. Не правда ли, замечательно? Я-то вряд ли дождусь окончания работ, а вот вы еще успеете полюбоваться фреской. Не говоря уже о вашей дочурке. Ведь в чем главная прелесть старинных вещей? Служить людям, появившимся на свет намного позже их самих. Ничто так не укрепляет единства прошедшего и будущего, как старые вещи.

— Я часто думаю, кто вы — историк или художник, а выходит, вы прежде всего — философ, — улыбнулся Ян Томан и поднял бокал.

Старик вздохнул:

— Я бывший фининспектор, вот и все. Философом я стал по необходимости. Свидетельство тому как раз эти бокалы рубинового стекла, которыми так восхищался наш реставратор. Я купил их в далекой молодости, готовясь к одному очень важному визиту. Мне хотелось принять мою гостью как можно достойнее, да чего греха таить, сердце мое было переполнено любовью. По сравнению с нынешней ценой бокалы стоили недорого, но тем не менее съели всю мою наличность. Я любовался ими и представлял: окрашенное золотом рубиновое стекло, красное вино и карминные губы дамы, властительницы моих дум. Три оттенка красного, троекратное чудо! Ну что ж, остается добавить четвертый, тоже красный, цвет крови, обагрившей мое сердце, когда та дама не пришла. Она не опоздала, нет, просто не пришла. От прошлого остались одни бокалы.

— Я ведь говорю, вы философ! — почти с завистью воскликнул Ян Томан.