Только Гришутка не принимал участия в общей хлопотне. Он как сел у замерзлого окошечка, так и не отходил от него. Он хмурился и скоблил ледяные узоры на разбитых оконцах. Но, очевидно, машинально скоблил, а его душа и мечты находились там, там - в этих большущих сенях с мраморной лестницей, усаженной садами, уставленной большими куклами...

- Гришутка, касатик, дай скину красну рубашечку - да в сундучок спрячу до праздника. А то, не ровен час, касатик, запачкаешь, упаси Господи!

- Нет, мама, я в ней останусь...

- Запачкаешь, мол, говорю, касатик. - И мать подходит к нему, обнимает и целует - в надежде, что касатик снимет драгоценную рубашечку из красного канауса и плисовые черные шаровары, подарок крестной матери; но касатик положительно возмущается...

- Отстань, мамонька! Говорю: не замай!.. От тебя вон водкой воняет...

- А это я для куражу, для праздничка, лапушка, выпила, - оправдывается мама, быстро вертя рукой около смеющегося, красного, истрескавшегося лица.

- Ну, ладно! Отстань, мамонька, я целый день буду в эвтом ходить, - вот что! И мамонька отстала. Пущай его, думает она, уснет младенец, я его, крошечку, раздену, а теперь пущай пощеголяет, душеньку для праздника потешит.

- На-ко, сахарный, леденчиков да пряничков! - предлагает она.

И сахарный машинально, задумчиво берет леденчики и прянички. Но, очевидно, думы его слаще ему леденчиков и пряничков.

Наелись, напились, - напраздничались. - Пришли гости: кум, да сват, да свояченица, принесли гостинцев.

- С Новым годом, с новым счастьем. Дай Бог благополучно!..

Послали Ваню за полуштофом. Опять поставили самовар, и пошли чаи да россказни без конца и начала...

Наконец, наговорились, разошлись по домам.

Стемнело. Гришутка припрятал пакет, что мать принесла с пряниками, и в нем с десяток пряничков и леденцов. Как ни тянуло его, он ни один не съел, все припрятал с пакетом, завернув его тщательно, и все держал за пазухой.