Першин вновь улыбнулся, глядя на сумрачного Шмакова:
— Антон!
Тот вскинул голову и смотрел из-под насупленных бровей, словно Першин отвлекал его от создания эпопеи века.
— Почему автор не идет за премией? — играя мышкой, чтобы не погас монитор, спросил Першин. — Твое мнение? Это что? Пренебрежение? Бравада? Трагическое стечение обстоятельств, и автора, быть может, уже и в живых нет?
— Псевдоним, — буркнул Шмаков и снова принялся за клавиатуру.
— Псевдоним? Действительно… Ты полагаешь… — Владимир Иларионович оставил в покое мышку. — Никакой не новичок. Просто решил — что? Проверить себя? нас? Испытать острые ощущения? Вернее, пережить вновь былые ощущения? Заново испытать — да что испытать? А премия — не нужна вообще?
— Появится, — буркнул Шмаков, — когда-нибудь.
— Так ты полагаешь… — И Першин вновь открыл роман.
Шмаков хмыкнул.
— И кто же? — пробегая глазами текст, спросил Першин. — Чей стиль?
Шмаков молча дернул плечом.
Задумчиво глядя на монитор, Першин прочитал, негромко и медленно:
«Почему я открыл дверь? — думал старик. — Я столько лет не открывал никому двери. Все ветер».
— Действительно, почему?
— Такой дом. Такие соседи, — хмыкнул Шмаков. — А вдруг соседка, во французском парфюме, зашла позвонить? Сотовый в шмотках затеряла. А по автомату не умеет.
Шмаков оторвался от клавиатуры, посмотрел на Першина и усмехнулся, весело и зло. И вновь уткнулся в комп. А Першин, думая и о Шмакове, и о герое романа Бондаре, и об авторе романа Мешантове (или — как его там? Кто же он на самом деле, этот некий Мешантов?), прочитал другой отрывок:
«Он ударил старика ножом и произнес одно-единственное слово-вопрос „где?“. Ударил вновь. И вновь. И старик прохрипел: „Под ванной“. Но Бондарь ударил старика вновь и ударял, пока тот не затих. Осмотрелся, надо ли навести порядок. Нет, он ни до чего не дотронулся, а ботинки оставил у входа, на лестничной площадке.