— Прошу простить, но это конфиденциальная информация.

И тогда он попытается уладить дело с редактором, полным близоруким человеком с белыми отвислыми щеками, страдающим одышкой и диабетом.

— Ну, любезный Иван Алексеич, если уж такова ваша прихоть…

Мамзель, регистрирующая рукописи и бегающая в лавку за кофе и круассанами для шефа, поведет плечиком и, скривив губки, оповестит:

— Адрес не указан.

— Иван Алексеич, дорогой, право, не стоит расстраиваться. Есть такой милый анекдотец: девица вдруг сообщает любовнику: мне через месяц рожать. А тот — ей: везет тебе, как-никак новость, а у меня со всеми — одно и то же… Дмитрий Сергеич рассказал. Я это к тому, что автор-то, бесспорно, талантлив. Увидит, что первую вещь напечатали — вторую пришлет. Помяните мое слово. Кофеечку, а?

И почетный академик и нобелевский лауреат повернется и, пергаментным лицом расслаивая пространство, молча выступит из кабинета.

Фантасмагория, скажите?

В этом доме, где я обретаюсь уже без малого полвека, едва распаковав вещи, я засел за свою горькую повесть.

На столе, прямо перед собой, я поставил фотографию тетушки: двадцатилетняя юница, в белой шляпке, с нераспустившимся бутоном улыбки. Чудный поворот головы. Все это мог видеть господин Бунин тогда, на набережной. Я начал вспоминать биографию Нелли Барсон, ее детские увлечения. Она, например, патологически любила маленьких курчат. Отец рассказывал, что когда они жили на даче, малышка Нелличка от полноты чувств задушила своим прелестным кулачком не одну цыплячью душу. Повезло тем, кого полная грудастая крестьянка успела после этих объятий отпоить. Еще любила подолгу купаться в тазу и целовать свих сверстников-мальчишек, спасавшихся от нее бегством.