— В честь праздника ставлю всем! Немцы пять тысяч марок на той неделе! Аванс!

“…Мать! мать! мать! мать! мать! мать! мать! мать!” — орет динамик

Какие— то бородатые мужики в папахах начинают брататься, а за ними в белой бурке Лев Лурье. Газыри и кожаные штаны. Мы когда-то, забыл когда, учились на истфаке университета, и кто бы мог подумать, что ему так пойдет казачья красота.

— Что за дикая дивизия? — спрашиваю и жму руку. — Кавалерия, что ли? На подводный флот не похоже.

Лева морщится потому, что выпил еще меньше трехсот.

— Это фронтовая редакция “Коммерсанта”. Всего лишь.

— Знаю. Симонов. Хемингуэй… Думаешь, успеете хоть один номер выпустить?

— А ты никак пьян?

— Смотря как посмотреть.

— Как ни смотри.

Табачный дым ползет, словно “Smoke on the water”. И в нем столько чужих лиц, которые такими и останутся навсегда. Все так похоже на конец фильма, когда заиграла песня и побежали титры, то есть фильм кончился на фиг. Но он еще не кончился физически, его просто морально уже нет.

В просветах дыма падают фигурки, будто скошенные картечью валятся на пол.

— Ага! — кричу радостно. — Это драка! Это просто руки-ноги размять перед настоящим боем!

— Это хорошо, — скупо улыбается Сека. — Это поддерживает дух воинственности на должном уровне.

— Так если сейчас подраться, то, может быть, послезавтра не убьют? — радуюсь я и прыгаю в кучу малу, где сразу получаю ногой по зубам и успокаиваюсь. Но несильно. Несильно успокаиваюсь и несильно получаю. Могли б и убить, если б в детстве развивали конечности. Я-то тренировался, вкалывал, как папуас, и был даже чемпионом Советского Союза…

Красный, желтый и зеленый. Прожектора высвечивают махач посреди зала. Жуткое зрелище драки-сороконожки. И сорокаручки. Лопаются с причмоком пивные кружки, и хрустят коленные чашечки. Даже через музыку слышно.