«Ну, русская наглая девка! — подумал он. — Я тебя удовлетворю завтра же. По прибытии в Лос-Анджелес я с тобой расстанусь! Если ты думаешь, что меня можно безнаказанно унижать, то ты, любовница колбасников, жестоко ошибаешься… Плебейка! Ну, какая блядь!»

Нервно сворачивая джойнт, писатель стал думать об их сексе. Свернув джойнт, писатель признался себе, что секс у них получился неинтересный. Супермужчиной он себя, однако, никогда не считал. И таковым себя не называл ни в одной своей книге.

Он выкурил джойнт, потом второй, а она все не шла. Было слышно, как женщины галдят на первом этаже: «Бу-бу-бу. Бу-бу-бу…» Вскоре они включили музыку. Внезапно, очевидно, повинуясь коллективному женскому капризу, свели музыкальное оформление почти на нет и опять заговорили «Бу-бу-бу…» На третьем джойнте писатель в это время уже лежал меж простыней на диване и курил лежа, он услышал свое стихотворение о русской революции, скандируемое дикой Наташкой во весь голос: «Белая моя, белая! Красная моя, красная!» Декламация его произведения не польстила ему, против ожидания, но вызвала злобу. Он решил уснуть и выключил свет, но Наташка вдруг опять проскандировала то же стихотворение. Только после третьей репетиции он догадался, что пьяные женщины пытаются записать его произведение в Наташкином исполнении.

Наконец, она пришла голая, в полотенце, съехавшем с плеча, и плюхнулась рядом с ним. Он думал, она извинится. Но как он ее плохо знал еще.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, пьяно заикаясь.

— Твоими молитвами.

— Что?

— Блядь ты, вот что.

— Да, блядь… — спокойно согласилась она, разматываясь из полотенца.

— Зачем ты сказала Патрише о том, что… — тут он запнулся, — что я тебя не удовлетворяю? Что у нас с тобой плохо получается в постели?