– В Геленджик, – ответила она без запинки.

– Была там, что ли?

– Я на море вообще не была.

– Сейчас же просто.

– Не получалось.

– Ну и что – название красивое, вроде Звенигорода?

– Ага, – засмеялась она и объяснила: – Туда подружка ездила.

Тимур согласился:

– Ладно, Геленджик так Геленджик.

– Правда поедем?

– Договорились же.

– А когда?

– Одно дело надо сделать. К другу съездить. Болеет.

– А чего с ним?

– Плохо с ним.

– А ты возьми меня с собой.

– Зачем?

– Я же медсестра. Хреновая, но все же. Мало ли… Вдруг пригожусь.

* * *

У Лешки Каравайкина он не был уже недели две. Перезванивались часто, а вот ездить – не ездил. Тяжело, когда друг болен, а помочь нельзя. Жене Глашке денег дал, месяца на два им хватит, потом даст еще. Врач был свой, бабки не брал, но, к сожалению, и не обнадеживал. Лешку обездвижило на левую сторону, по квартире передвигался, но не более того. Тимур ездил бы и почаще, хоть в шахматишки сыграть – но мешала Глашкина с трудом скрываемая неприязнь. В болезни мужа она видела и Тимурову вину – мол, пили когда-то вместе, вот мужика и заклинило. Хотя пили давно и не так уж много, и, скорей всего, отложенно сказалось давнее тяжелейшее сотрясение мозга: дня три тогда был без сознания. Оклемался вроде, все устаканилось, но врач сказал, что такие вещи даром проходят редко: сосудики в мозгу смещаются, а долгое время спустя какой-нибудь ослабленный лопается, и вот вам результат. Но на Глашку Тимур не обижался: ведь в главном она была неоспоримо права. Четверть века дружили, шли по жизни локоть к локтю, вроде бы все общее – но теперь он мужик в порядке, вон девки клеятся на Арбате, а Лешка даже в туалет ходит по стенке. Эту свою вину Тимур чувствовал без всякой Глашки. И теперь, уже на улице, подумал, что не надо было девчонку с собой брать: Лешка-то поймет все правильно, а вот Глашка легко может завестись. Перерешать он не любил, но тут, пожалуй, надо перерешить.