Только под утро лекарство, наконец, подействовало, Танечка вспотела и уснула крепким сном.

Тогда и мама уснула.

А Илюха уснуть никак не мог.

Ну, спрашивается, чем ему помешала старая ворона? Она у них, как своя. Если её нет на верхушке сосны, и поглядеть не на что. Илюха, прежде чем задачки решать, всегда на сосну глядит. У него своя примета: сидит ворона — значит, задачка простая, а не сидит — лучше и не браться. Ни за что с ответом не сойдётся.

И с большими дураками зря связался. Они разве понимают, что ведь и вправду — лбы. Федул этот такие снежки жмёт — хуже булыжника.

Илюха пощупал синяк на боку. Здоровенный. Если бы не бабушка Весёлкина, Федул ни за что бы в него не залепил!

Илюха убегал, а бабушка — вот она. Тропа узкая, снег глубокий. Сама виновата, загородила дорогу и кричит: «Светы! Светы!»

Какие «светы»?

Илюхе стало вдруг стыдно: взялся себя выгораживать.

Чего уж там! С девчонками ума хватило связаться. Танечка-то, как сосулька, тоненькая, недаром мама говорит: «Светочка ты моя!» Каждую зиму болеет. И вот опять. Из-за братца родненького.

«Вырасту большой, возьму я тебя, сестричка, к себе на корабль. И на экватор махнём! Пропалю до черноты. Чтоб уж никакая простуда не брала».

И опять Илюха оборвал себя:

«Экватор! Ты ещё вырасти, выучись».

Горько стало Илюхе: ни разу — вот ведь, что обидно! — ни единого разу не сделал он для Танечки что-нибудь хорошее. Всегда у них вражда: крики, щипки, затрещины и всякое другое.

Чёрные окна не торопились не то чтобы порозоветь — посинеть как следует. Такое уж время пришло. Не хочется утру людям показываться. Зима стоит непонятная: то мороз, то оттепель, небо серое.

«Привести бы Танечке Снегурочку! — подумал Илюха. — Вот, пожалуйста, сестричка. Играйте».

— Опять выдумки! — сказал вслух Илюха, встал и потихоньку оделся.