Темнота и вправду сделалась такой густой, что, когда фигура дошла до ворот, куда не достигал свет из окон, и молча отворила мне калитку, я различил только приглашающий взмах руки и торопливо удаляющуюся спину. Правда, фигура буркнула что-то про темноту, но так невнятно, таким сдавленным голосом, что я не разобрал слов. Чего-чего, а пол фигуры, следом за которой я без особой уверенности поплелся к дому, по голосу определить было никак нельзя. Проходя под окнами, я разглядел, что она одета самым несуразным образом — в мешковатый долгополый халат, сильно вздернутый на плечах, то ли горбом, то ли бог знает чем еще. Когда мы уже поднимались по ступенькам, я снова спросил — сознавая нелепость вопроса, потому что, независимо от ответа, уже не мог повернуть назад, — застану ли я здесь Вирджила Остахие. Но и на этот раз мне откликнулись какой-то краткой модуляцией голоса, с более или менее внятным ударным «мо», которое в равной мере могло принадлежать и «возможно», и «посмотрим», ни в том, ни в другом случае не проливая света на ситуацию.

Мы вошли. Вопреки впечатлению, которое создавалось снаружи, обширная комната была так слабо освещена, что углы совершенно тонули в тени, полной невидимого движения, от которого отделялась то одна, то другая личность, чтобы торопливо, как-то по-деловому пробежать через освещенную середину и снова исчезнуть в шелестящем мраке, скрывавшем, сколько их там, какие они. Было много, очень много народа в этой комнате, слишком большой для деревенского дома, так много, что мы с трудом протиснулись в узкую щель, когда мой провожатый с натугой приоткрыл дверь, чуть не прищемившую нас под напором изнутри.

Дверь захлопнулась за мной с коротким чмоком закупорки. И я понял, что отсчет приключения начался только сейчас, а не тогда, когда я получил письмо, или вышел из дому, или постучал в ворота.