А потом я слышу сигнал и понимаю — пора. Одной мысли достаточно: Гарри устремляется вперед. Он движется в таком глубоком сборе, что нижняя челюсть едва не касается груди; и вот мы на манеже, и я вижу нашу тень на песке: хвост Гарри вскинут, точно боевое знамя.

— Аннемари Циммер на Хайленд Гарри, — объявляет человек с мегафоном.

Он говорит что-то еще, но его мало кто слушает — все смотрят на Гарри. Никто не ахает и не шепчется, как-никак это третий день состязаний, но тем не менее моего слуха все же достигает высказывание какого-то урода:

— Странноватой масти конек.

Я тотчас понимаю, что этот олух пропустил первые два дня, но полагает, будто произнес нечто умное, и успеваю его за это возненавидеть. Впрочем, все объяснимо: много ли на свете полосатых коней? Я сама не знала, что такие бывают, пока не встретила Гарри. Но вот он, вот он подо мной, а факты — штука упрямая. Глупо отрицать их, в особенности здесь и сейчас.

…Раздается свисток, я легонько даю коню шенкеля — и мы понеслись. Гарри мчится с энергией взведенной пружины, подводя задние ноги под корпус.

Я придерживаю его движением пальцев, стиснувших повод. Нет, Гарри, нет, рано еще! Я дам тебе волю, но пока потерпи! Его уши разворачиваются вперед, на сей раз синхронно, дескать: «Ну ладно, тебе видней». Он идет собранным галопом, мягко раскачивая меня в седле — вверх-вниз. Завершив поворот, мы приближаемся к первому препятствию. «Пора?» — спрашивает он, и я отвечаю: «Нет!», и он вновь спрашивает: «Пора?» — и я вновь говорю: «Нет!», а потом, всего темп спустя, когда он собирается спросить в очередной раз, я, не дожидаясь вопроса, говорю: «ДА!», и он улетает вперед, и мне больше не надо ничего делать — и не понадобится, пока мы не приземлимся по ту сторону, да и тогда стоит лишь попросить его — и он все сделает сам, потому что он любит меня и мы с ним — одно существо.