Еда оказалась сносной. Котлеты из кролика, ризотто, свежий апельсиновый сок.

Меню практически Марусиного отца.

Может, это все-таки он устроил? Такое легкое принудительное лечение. Но от чего? Может, мать нажаловалась?

Вряд ли. Он бы и трубку не поднял. А через секретаршу она бы не стала. А может, стала? Да и что такое я делала? Отец сам говорил, что мать – дура. Что ей никогда ничего не надо было. Ей и сейчас не надо. Как она тогда сказала: «Я к его деньгам не притронусь». А потом Маруся спросила ее: «А чего же ты мой телик, плазменный, VIERA, целыми вечерами смотришь? Он ведь тоже на его деньги куплен». Она закричала, что не нужен ей его телик, и стала смотреть свой. И продукты не брала, что Маруся из ресторанов привозила. Так все и лежало в холодильнике вперемежку: творожный сырок и докторская колбаса – их, родителей, и суши «Калифорния», да хамон – ее, Маруси.

А потом ей отдельную полку в холодильнике выделили.

Но за отдельную полку в холодильнике ведь в сумасшедший дом не кладут?

Она была сегодня со всеми мила и добра. Наверное, сказывалось действие капельниц.

Перед обедом к ней зашла соседка.

Соседка оказалась актрисой. Она так и сказала: «Я известная актриса».

И она предложила Марусе рассказать ей про жизнь.

– Ты же ничего не знаешь, бедная девочка, – сказала актриса.

– Почему это? – возмутилась Маруся, уверенная, что актриса намекает на ее юный возраст.

– Тебя же держали взаперти.

– Это вас тут держат взаперти.

– Нет. Нас держат не взаперти. Мы совершенно свободны. В том числе от всех тех гадостей, которые происходят снаружи.

– Вы от чего лечитесь?

– Ни от чего. Я здорова. Просто иногда у меня бывают голоса.