Братья замечают меня на крыше у трубы. Железный окороток я уже поправил, обжал его кирпичами и мягкой проволокой заарматурил — не собьет ветром.

— Николаич! Ты чего туда забрался? Сверзайся, у деда праздник сегодня. Еще раз осмотрелся с крыши.

Деревня красивая в свете закатного солнца. Чистая желтая стерня в полях бурым песком стелется после уборки хлеба, вдоль речушки за мостом по лощине густой ивняк осенними расцветками играет в свете вечерней зари. Летний гурт на холме оживлен молодняком в загоне. Пастухи у костра за вечерней кашей, хотя рядом имеется стол под навесом рядом с жилым вагончиком.

Ах, как хорошо все-таки жить, как сладко жить на склоне лет.…Сегодня с братьями уеду в город. До следующей осени. Жив ли будет к тому времени старый восьмидесятилетний Супрун…

Я знаю, что весь этот год меня будет тянуть сюда. Может быть, не столько из-за рыбалки, старого Супруна, сколько из-за братьев Семена и Парфена, которых я полюбил всем сердцем: крепкие русские мужики, на которых веками держалась, и будет держаться русская земля. Сегодня, после бани, будут и гармошка, и частушки, и песни, а под занавес мы даже и спляшем все трое в тесной горнице под желтой, засиженной мухами, лампочкой.

Бегут весенние ручьи. И солнце в них купает ноги. А мы куда-то все спешим! И проклянем, свои дороги! Ох! Ты синее небо России! Хожу, расставаясь с тобой…

…Вскоре я встретил в городе Семёна на новом «Мерседесе». Прокатил меня. Поговорили. Дед в деревне опять пьет; в доме пыльно и не белено. Восемьдесят первый год старому Супруну, а все угомона нет.