Поморщившись, словно от боли, маркиз ощупал свое тело и притворно вздохнул.

— Клянусь преисподней, маэстро, давненько вы меня так не отделывали… После вашего урока меня спасет только хорошая бутылка вина.

Дон Хайме усмехнулся.

— Я же предупреждал, ваша светлость: сегодня у вас не лучший день.

— Да уж. Если б у вашей рапиры не было наконечника, вы бы отправили меня на тот свет. Боюсь, я выглядел не лучшим образом.

— За безрассудства приходится платить, ваша светлость.

— Что правда, то правда. Особенно в моем возрасте. Я ведь уже не мальчишка, черт побери! Но ничего не поделаешь, маэстро. Вы и представить не можете, что со мной стряслось.

— Наверное, вы влюбились, ваша светлость.

— Вы правы, — вздохнул маркиз, подливая себе хересу. — Влюбился, как последний щенок. По уши.

Дон Хайме кашлянул и пригладил усы.

— Если я не ошибаюсь, — заметил он, — уже третий раз за этот месяц.

— Ну и что же? Уж если я влюбляюсь, то влюбляюсь по-настоящему. Вы меня понимаете?

— Отлично понимаю. Я совершенно серьезен, ваша светлость.

— Просто удивительно! Чем старше становлюсь, тем безнадежнее влюбляюсь и ничего не могу с собой поделать. Рука по-прежнему сильна, а сердце слабо, как говорили поэты. Если бы вы только знали…

И маркиз многословно, с выразительными недомолвками принялся описывать всепожирающую страсть, которая довела его в ту ночь до полного изнеможения. О да, это была настоящая светская дама. И муж, как водится, в полном неведении.

— Да, маэстро, вы совершенно правы, — по лицу маркиза скользнула озорная улыбка, — сегодня я расплачиваюсь за мои грехи.

Дон Хайме укоризненно покачал головой.

— Фехтование — как причастие, — произнес он с улыбкой, — приступать к нему надо очистив тело и душу. Стоит нарушить неписаный закон — и наказание неизбежно.