Именно тогда к Гольцману пришел Яша Куманский, вездесущий журналист, тоже выплывший на перестроечных волнах из мелководья гонораров официальных советских газет и прибившийся к сахарным айсбергам коммерческих изданий.

Борис Дмитриевич был как раз тем человеком, который мог "нажать на кнопки" и повлиять на судьбу питерского гения, оказавшегося в неволе. Гольцман своих связей не афишировал, но Куманский, однако, не считал бы себя журналистом, если бы не знал, что Боря Гольцман частенько бывает в мэрии, захаживает в Большой Дом, а на даче у него бывают в гостях фигуры самого разного калибра, от авторитетных бандитов до крутых чиновников.

Они сидели в старом офисе Гольцмана – гораздо более роскошном, чем тот, в который представительство "Норда" перебралось примерно через год, когда Борис Дмитриевич пережил один из самых тяжелых периодов в своей жизни в связи с серьезными неприятностями и финансовыми трудностями, вызванными чересчур пристальным интересом налоговой полиции к его фирме.

– Боря, помоги ты Вовке, это же наш человек, – говорил Куманский, пытаясь заглянуть в глаза Гольцмана, которые тот упорно отводил в сторону. – Ну кто сейчас не торчит? Да и кокс – это ведь, скорее, мода… Он же модный парень, Вовка, ему это, так сказать, по рангу положено. Ноблес оближ…

– Положение… – Гольцман посмотрел журналисту прямо в глаза. – Положение, говоришь, обязывает? А меня?

– Что?

– Меня не обязывает мое положение?

Гольцман прошелся по кабинету, засунув руки в карманы брюк.

Внезапно Куманский понял, какую он сейчас допустил ошибку. Сам, своими руками, точнее, своими словами он вознес Гольцмана на очередную ступеньку его мании величия, которая последнее время все чаще давала о себе знать. С некоторых