Этот период его жизни продолжался недолго, и сегодня Марсиаль был рад этому. Все закончилось со смертью отца, оставившего его фактически одного в мире, без средств и по сути без образования. Он чуть было не связал тогда еще крепче свою судьбу с этими подрывными организациями, чуть было не стал своего рода платным профессиональным мятежником. Ему делались подобные предложения, и природная лень, атлетическое сложение и боевой характер едва не увлекли его на эту стезю. Лишь интерес, который проявил к нему старый Турнетт, заставил Марсиаля отказаться от такой перспективы.

Старый Турнетт! Сейчас, когда тому перевалило за восемьдесят, он, несомненно, соответствовал этому эпитету, но Марсиаль называл его так и раньше, не с насмешкой, а, напротив, с оттенком уважения. Турнетт всегда ему нравился. Он был другом отца, хотя и не разделял его убеждений. В самом деле, мысль о том, что у старого Турнетта могли быть политические убеждения, казалась Марсиалю Гору совершенно невероятной, даже нелепой. С таким же успехом можно было заподозрить в подобном безумии в отношении его самого, Марсиаля Гора. Турнетт был фотографом, и никем больше. Именно в этой роли ему случалось сопровождать отца Марсиаля в период подготовки репортажей. Во время совместной работы у них почти всегда возникали споры, а то и бурные ссоры. Гор-отец, всегда склонный интерпретировать событие в свете своих убеждений и в соответствии с линией своей газеты, пытался добиться от Турнетта, чтобы снимки, иллюстрирующие текст, были выполнены в том же тенденциозном духе, от чего его друг упорно отказывался. «Фотограф должен быть беспристрастным свидетелем», — возражал он на все требования отца. Такого рода афоризмы, произносимые назидательным тоном, были у него настоящей манией.

Несмотря на различие взглядов, оба ценили друг друга, и после смерти журналиста Турнетт оказался единственным, кто вспомнил о его сыне, что само по себе было событием невероятным, ибо забота о человеческих существах отнюдь не входила в число его привычек.