— У вас была опасная профессия? — спросила она.

Во взгляде появился какой-то новый свет. Она схватила наживку. И он попытался развить тему.

— Довольно опасная. Я был, как и сейчас, моя красавица, фотографом, но только работал в другом месте.

— На войне?

— Соображаешь. От тебя ничего не утаишь…

Теперь она заинтересовалась до такой степени, что забыла о том, что находится под прицелом объектива, — цель, которой он как раз всегда пытался достичь в подобных случаях.

— …На войне, именно так. Я участвовал даже в нескольких войнах, если хочешь знать. Вот это, — он указал на ногу, — это память о моей последней войне, об алжирской… Вот, наконец, тот взгляд, которого мне хочется от тебя добиться. Продолжай со мной разговаривать. Попробуй думать, слышишь, думать, я тебя умоляю. Твоя физиономия начинает становиться почти человеческой.

Он вскочил, допрыгал до аппарата и стал долго и тщательно его наводить, манипулируя кнопками.

— Вас ранило? Пуля попала?

— Несколько пуль, крошка, то, что называют очередью, если использовать технические термины. Алжирцы поджидали нас у места приземления.

— Вы были на самолете?

— Не открывай рот так, будто зеваешь… Не совсем на самолете — на парашюте… Хорошо! Совсем неплохо. Говори еще.

Он сделал первый снимок. Взвел механизм затвора и опять направил на нее видоискатель; теперь его внимание сконцентрировалось на изгибе ее губы, казавшейся полной обещаний.

— Там было много алжирцев?

— Нет. Мы приземлились в разрушенной деревушке. Почти бесполезный подвиг. Там оставались всего три типа. Остальные убежали.