– Ага. В Москве больше думать не о чем, как о ваших колобродовских делах… – вздохнул Степан Михайлович. – Пиши в губком, там наверняка разберутся.

– Так прошение у нас – в округ…

– Значит, перепиши. Вот бумага.

– А подписи?

– А сам и подпишешь. По поручению крестьян-хлеборобов секретарь Совета такой-то… Я как раз в Ростов еду, бумагу с собой и заберу. А ты домой командируйся. И вот чего… Ежели в хуторе потом хоть один самогонный аппарат обнаружу – голову оторву!

– Не могу, – сказал отец.

– Что – не можешь?

– С пустыми руками вертаться. Ждут же… Люди!

– Так побудь тут до моего возвращения. Недели две.

– А толк-то выйдет?

На это Степан Михайлович ничего не сказал, только пожал плечами и толстую папиросу закурил.

За-две недели отец проелся окончательно. Продал сани и упряжь, на лошади только уздечку оставил. И пришлось ему все же одолевать вешнюю воду в балках. Зато ехал он уже не один. Командировались в хутор еще два конных землемера для нарезки земли. И ехали они в седлах, а он охлюпкой, как бывало в юности, когда гонял с мальцами-соседями лошадей в ночное…

– Мало! – закричала Паранька Бухвостова на собрании. – Мало дают! Что это – по две десятины на подворье! Отвод большой, можно и побольше охватить на юбщую пользу!

У председателя народу битком. Слыханное ли дело, Советская власть, которая вроде бы собиралась у казаков вовсе землю забрать в пользу иногородних, вдруг задарма прирезала к хуторскому наделу двести десятин непаханого чернозема!

Сам председатель вроде охмелел от радости. А за Параньку – стыд. Руку поднял:

– Тебе, Параня, дай волю, так ты свой плетень под самую Москву оттянешь, не скраснеешь!

– Мало! – бушует баба.

Финоген Топольсков начал ее урезонивать:

– Не ори, ради Христа! Спросить бы тебя, как ты эти две десятины подымешь в нынешнем положении? Там ведь целина! Крепь такая, что и зубами не урвешь. А у тебя один бык-балкун да корова стельная. Вот о чем бы тебе подумать, чем на людях страмиться!